kultya

тысячи людей в сером на съезде «Единой России» выступали на сцене, о модернизации говорили, рассуждали о будущем на фоне красно-бело-синем, обещали работать не покладая рук, не жалеть усилий, приближать светлое будущее, спорили до апоплексии все об одном и том же -- «как нам обустроить Россию», аплодировали громко, искали звезды в глазах мессии --и одного, и второго – находили, впадали в эйфорию,снова хлопали, просветлялись, слезы в зрачках месили.

Разбредались по кабинетам, заряженные силой, полные проектов, снова думали, слова вспоминали, а в коридоре во время это посетители сидели со своими проблемами и мелкими делами. И опять все по новой – голову ломаешь, как обустроить Россию надо, а эти лезут и лезут: «помогите», «отобрали землю», «не найду управы». Хорошо хоть догадливые все – не с голыми идут руками, что поделаешь, раз отвлекаешь элиту от мыслей о судьбах державы, уж будь добр заплати – века существует подобный свод правил. Да и оба мессии вряд ли будут против, когда их верные холопы, всех себя отдающие партийной работе, стрясут бабло с очередных остолопов. Конечно же, на благо России, ведь и сами мессии не сразу просветленными стали, а тоже кому-то служили, носили, брали, давали, подставляли, принимали, зато сейчас они -- почти святые и вдвоем решают, куда нам стремиться и какой быть России.

Бывшая плоскость живота превратилась в мягкую сферу,
Линия жизни из бесконечной прямой -- в короткий отрезок,
И зачем спешить -- последний все равно станет первым,
что тонуть в молоке, что взбивать его -- одинаково бесполезно.

В конечном итоге все упирается лишь в вопросы веры:
а)Кто твои идолы? б) что заставляют делать?
Чем сильнее зависимость от проверенных временем мнений,
Тем проще жить, отвечать на вопросы, пробивать стены.
А сомнения списывать на происки темных сил, дьявола козни,
Мысли лишние гнать как проказу, втискивать себя в схему,
Ставить на те же рельсы, по которым проехали миллионов сотни.
…И очнуться от скорости, открыть глаза, отыскать небо,
захотеть назад, чтобы все изменить – но уже слишком поздно.
Бесполезно взбивать молоко ради звезд,
и тонуть – назло звездам.

привыкать быть бедняком - дураком-то привык,
прикидываться слабаком, не оставлять улик,
если злиться – то только тайком, мало ли что,
возмущаться лишь шепотком, а не то…

видеть, как приближается новый тридцать седьмой,
заранее поднимать руки, громко кричать «я свой»,
выбрасывать белый флаг, который всегда с собой,
ждать, когда за тобой придут, с опущенной головой,
и, как вчера у соседа, обнаружат пакетик с травой,
экстремистскую литературу или патрон холостой.
Эти в сером найдут, будь уверен, в камеру путь простой.

И вспоминай теперь, что ты сделал не так,
и когда. Кто был тебе друг, кем стал враг, хотя,
любой, доживший до тридцати, во всем виноват
и достоин мгновенной отправки в тюремный ад.
(кто-то об этом писал – Камю или все же де Сад?)

Ты любишь слова,
потяжелей и со смыслом,
они бьют как Рой Джонс,
апперкотом кладут на асфальт,
и быстрее, чем звук –
еще не услышал выстрел --
замыкая логический круг,
переходят в дела.

Мне ближе буквы,
гладкие буквы,
круглые буквы,
пустые и звонкие,
словно ветер в высоких горах,
недотепы-щенки
так и просятся в руки,
торопясь на губах превратиться
в открытые, длинные звуки,
«Ии-ээ-уу, оо-уу-аа»,
не мое это дело --
пусть их эхо и дети
слагают в слова.

Будущего нет, а прошлое забывается быстрее, чем успевает стать прошлым,

И в каждом дне, каждом рядовом из бессонных ночей полчищ,

Продираясь сквозь лень, в глупых сомнениях корчась,

Я мучаюсь больше, чем убийца в камере одиночной.



Ища себе применение хоть не по душе, так по телу,

Приходишь к одному финалу – или беленькая, или белый,

Нас таких миллионы – не ты первый, не ты последний,

Кто-то считает, что знает в чем смысл, но я им не верю.


Им, уверенным, радостно распродающим царство божье за десятину,то самое, принадлежащее нищим духом,
«сегодня скидки – всего лишь девять с полтиной, с билетом в кармане спокойней, знаете, ждать конца и впрок набивать брюхо».

Не верю и тем, кто зовет наслаждаться жизнью, которая, как там, у классика, «всего раз дается». Зачем тогда с детства тревожат нас поиски смысла, если все, оказывается, так легко и просто.
Да и себе я верю, не больше чем глупцу, пророку, фанатику или звездам,
Но будущего все равно нет, а менять прошлое уже поздно.

Черное облако город накрыло вороньим криком,
Осень-воришка скрипнула дверью черного хода
Утро по коже проводит рукою липкой
Одним поворотом ключа время меняя года.

Один щелчок кнопки – и в плеере та же «осень»
Так же разносит листья звуками скерцо
Из пирамид тополей исступленно строгает трости,
Чтоб одряхлевшему небу было на что опереться,

Небо – сутулый старик – опускается ниже,
Ищет поддержки у друга - холодного солнца -
Нет ему дела сейчас – падает небо на крыши
Карканьем сотен ворон объявляя: «все, осень».

Я мог бы сбить тебя волной, засыпать песком, рыбьей забрызгать кровью,
Но почему-то только тихо шепчу у ног: «мы с тобой – одной соли,
Самой жгучей и терпкой соли».

И лаская ступни, прошу об одном – «запомни, море - «el mar» -- мужского рода».
Черное, Белое, Босфор или Гибралтар – во всех своих водах, во время любое года,
везде и всегда тебя ждал, щадил корабли, хотя нечем было заняться, терпел и других – толстых, крикливых, грязных, оставляющих после себя только пятна мочи – порой бушевал, но держался, ради тебя никого не топил, лишь качал на волнах - даже самых мерзких и жалких. Ждал много дней и ночей, стирая причалов камни, миллионы встречал людей, отражал в себе чаек, рвался к тебе и теперь…

обнимая колени, шепчу: «Мы с тобой - одной соли»,
ты в темноте погружаешься в волны все глубже,
И уже нет сомнений -- быть вечным морем
Куда хуже, чем рядом с тобой –
смертным мужем.

Я (опять это «я», это мерзкое местоимение), тот самый Никто, кем представлялся Улисс Полифему. И в зависимости от времени года, от настроения стремлюсь быть последним или стараюсь быть первым. Но получается чаще ни тем, ни другим – где-то посередине, в скоплении таких же никчемных и бесполезных – и этой компанией мы ко дну летим, по пути обсуждая собственные привязанности и болезни.

И тут я соврал (опять это «я», это мерзкое местоимение), летят ко дну все – и сословные, и с уважением, и даже наместники бога, и скорость одна, точнее не скорость, а ускорение. Одна всем дорога – прямая -- в пункт «смерть» из пункта «рождение». И есть один шанс за время полета-падения, можно понять, осознать и решить, но не хватает терпения, кругом одно «я», самое гадкое местоимение.

Когда долечу, исчезну и я (опять это мерзкое местоимение), и растворюсь с остальными в ретортах пространства и времени, и, наконец-то, не будет иметь значения – кто был первыми, кто – последними. Все – в одинаковых каплях дождя – здесь уже нет, ни тебя, ни его, ни меня,только общее бремя спасения.

Дэн на кухне общежития моет посуду, я захожу туда, и вижу его, склонившегося над раковиной, давно не встречались, но он все такой же, ничуть не изменился -- невысокий, худой, голова с русыми волосами – немного короче чем у Кобейна -- наклонена влево.

-- С днем рождения, Дэн, желаю тебе всего самого наилучшего, здоровья, счастья, чтобы у тебя появились дети, сын и дочка…

Он поворачивается от раковины и смотрит на меня, улыбаясь. Так улыбаться может только он – углы рта немного поджаты, и левая часть буквально на миллиметр выше правой. В этой улыбке одновременно и благодарность за поздравление, и небольшая насмешка, будто я о чем-то забыл, например, о том, что день рождения вовсе не сегодня, и какой-то укор, но такой незлобивый, словно напоминание, крестик на ладони, пометка на календаре.

Глядя на его улыбку, я пытаюсь вспомнить, что же такое я все-таки забыл, догадаться…

-- И, конечно, желаю тебе, написать роман, самый лучший роман в истории…

и просыпаюсь, понимая, наконец, что же было в той улыбке.

Дениса нет среди живых уже восемь лет

ни здоровья, ни самого наилучшего,

ни сына, ни дочки, насчет романа – может он его пишет (или уже написал) там?

Да и день рождения его не в этот день, я точно помню, что по знаку зодиака он Рыба, как и и Курт Кобейн, а сейчас конец августа.

Все, кого я когда-то любил, и кто, может быть, любил меня,
Пытались оставить свои следы -- родимые пятна, знаки огня,
Но время – достойный учитель воды -- смывает все ласково и любя.

Стирает песчинками любое клеймо и шрам,
если, конечно, ему не мешать
-- слезами --
и не жалеть себя.

Все, на кого когда-то смотрел, и кто на меня, может быть, смотрел,
Так и остались лишь в виде тел, симпатичных, порой, физических тел.
«Да как ты посмел», -- скажут они, --«мы же с тобой
мечтали таких понаделать дел, если б могли». Ну и что с того?
Ведь не сошлось, а все эти взгляды – царапины на душе,
Нам, толстокожим, как в обшивке «Титаника» гвоздь,
Царапина бритвой ночью длинных ножей,
Как в списке погибших в бою подпоручик Киже.

Ложь это – все, кто был рядом, кого любил,
Оставили все-таки знаки -- царапины, синяки,
Улыбки, слова, поцелуи, запахи сигарет,
Линии темных улиц, пародии на стихи,
И, главное, свет, такой ясный свет, идущий от всех,
Кто был рядом, кого любил…

Пить пока пьется, и бегать - пока несут ноги,
И, словно солнце, вставать поутру на востоке,
Западе, севере, юге – не так уж и важно,
Все относительно -- нет в мире правды сермяжной,
Нет ни атласной, ни шелковой, не крепдешиновой даже.
Есть лишь одна пустота – редко голая, чаще в плюмаже,
Только она заполняет сердца, сочиняет слова, расставляет ловушки,
Заставляет бороться хрен знает за что, за одну только фразу «ты все-таки круче»,
Так не скажет никто, а доказывать всем, что хоть в чем-то ты лучший,
Будет каждый, пусть занятие это бесцельней, чем все остальные:
Сбор камней, ловля блох, поиск правд в провонявших полынью
степях, подбор слов, игра в бисер и мяч, и в улыбки кривые,
попытки остаться жить в снах, но будильники как часовые, звенят по утрам –
всё, она, пустота, актриса одна, просто в разном приходит к нам гриме.

В моем распоряжении тридцать три буквы, несколько тысяч слов и пара сотен рифм,
И я умываю руки, потому что лучше молчать, потому что уже привык.
и пытаться изменить мир, который видел всё и всё пережил,так же глупо,
как кричать в пустоту твое имя не жалея ни глотки, ни сил.
Подо мной пустота, она надо мной и вокруг – расставляет свои силки,
И ей все равно -- бомж ты, Цезарь ли, Брут, мягок, податлив, тревожен, груб --
Любые она растерзает виски. Будь ты хоть царь царей или самый жестокий
и низкий злодей, вдруг опустится занавес, и тут уж жалей не жалей,
что не создал строки всех важней, не придумал катрен,
не замкнул этот круг, хотя обладал сотней рифм, тысячей слов и десятками букв.

с постоянством метронома наступаю на одни и те же грабли,
перебирая в кармане металлические рубли.
а мог бы кататься на собственной яхте,
если б учился на своих ошибках, обязательно пил шабли
года шестьдесят восьмого.
правда, что яхта, что автомобиль – удовольствия никакого,
тем более когда в крови, только стремление множить сущности,
коллекционировать пустоты и разделять нули.

Не в яхтах жизнь и далеко не в шабли, просто,
Если б учился на своих ошибках, давно уже слетал в космос,
Исследовал океаны, забил самые красивые голы,
Снял лучшие фильмы, музыку сочинил к ним.
Как Паваротти бы пел, умел все как Андрей Саныч Бахметьев
Сделал бы еще миллион дел, но все это блажь, лень. Эти
Слова любой лентяй повторял на протяжении столетий,
И каждый лузер так теребит свои раны. Поэтому я
с уверенностью барана в очередной раз штурмую давно не новые ворота,
одни и те же читаю главы, знакомые напитки глушу до рвоты.
Во всех этих конкурсах и суматохах есть у меня одна отговорка --
если бы учился на своих ошибках, то был бы не я, а другой кто-то.

И этот счастливчик летел бы в космос на белоснежной собственной яхте
Только, думаю, совсем не просто тюбик шабли смешивать с арией из «Травиаты».

Других любили, им пели песни, водили в клубы, тискали в подъезде,
сомневались сами в себе, перебирали чужие губы, и думали,
думали, думали, что все еще впереди, что все еще только будет,
Копили силы, складировали информацию, готовились к делу,
Большому, важному, но пока неясному. Впечатления собирали,
заполняли tabula rasa чужими мыслями, проверенными мнениями,
что нам еще оставалось делать в семнадцать, когда впереди
бесконечность дорог и океан времени.

О будущем знали только то, что оно обязательно будет,
И будет -- нашим, чистым и светлым, как небо, то самое небо из детства,
Позже придет пора выбиваться в люди, кредиты брать или жить по средствам,
Решать вопросы, становится большим, ответственным, взрослым
Забывать, в общем, о том самом важном деле, волосы терять, стирать знания, от которых только печали, делать вид, что так и должно быть, что об этом мы и мечтали…

Эта загадочная история не дает мне покоя вот уже несколько дней. Я не могу спать, потому что как только закрываю глаза, меня тотчас охватывает страх неразрешенной и, видимо, неразрешимой тайны. Приходится вставать, заваривать чай, бродить с кружкой по комнате и размышлять над загадочными событиями, произошедшими в доме господина А. и госпожи О.
( Read more... )

Июль, пять дней до середины лета, редко стучат каблуки по выщербленному асфальту,
Рядом друзья, завтра уезжают, молчу, потому что не знаю, что им сказать на прощание.
Прощание – плохая игра, с минимальными шансами на победу, поэтому в очередной раз сделаем вид, что никто, никуда, никогда не уедет. Просто разойдемся по домам, будто завтра встретимся снова, и, пожалуйста, умоляю, никаких вздохов, ни одного грустного слова…

Жара, пот течет ручьем, хотя солнце давно уже скрылось за горизонтом,
Веселые шутки, разговоры ни о чем, потому что не бывает прощаний надолго.
Внутри, свернувшись калачиком, спят слова, которые так и не выйдут наружу,
Зачем говорить, если кожей чувствуем, что каждый здесь каждому очень нужен.

Счастливый билет, жара, тетя в трамвае пела
Услышал песни слова, потому и не дал ей денег.
Звонкий бардовский голос, на череп улыбка натянута,
Тряслась ее голова в такт с кострами-туманами.

Ой, изгибы вы мои желтые,
Как же здорово, что все мы здесь,
Как же здорово…

И летел ее голос как хромая птица,
Как пущенный камень в трамвайное стекло,
И если бы она могла заткнуться, могла остановиться,
Это бы помогло….

Но тетя все для себя решила и положила на пассажиров,
дребезжали струны, скрипели двери, остановки летели,
как огромные с крыльями звери, а тетя всё пела
Про тайгу и медведей, про лыжи у печки, про костерок
И про чайник, на котором шумит свисток…

Милая моя, за туманами еду я
и с осколками неба беседую,
И потрескивает костерок.
Догорает в нем шестиструнная,
Освещая мне ночь безлунную,
А с тобой бы, мой мусорок,
Я бы точно рамсы попутала
И шалавою стала распутною.
Ой, бля, что-то пою не то.

Собери все слова и расплющь их, разбей об меня,
Чтобы я отравился словами, ими блевал,
Разливая озера из букв на щербатый асфальт.
И опять забывал, кто же из нас виноват.
А потом, наконец, замолчал бы, выбросил белый флаг,
И молчал до тех пор, пока не узнал цену слов.
То есть молчал всегда. Ждал бы, пока пустота
Не заговорит сама, не расскажет кто она, и когда
Началось и закончится все, и как это произошло,
Или только произойдет…

Просто стоял бы и ждал, и превращался в песок, а пустота, как всегда,
Сделает наоборот, будет с ухмылкой молчать, болью давить висок,
И какой бы тебе нЕ дали мойры срок -- всех нас переживет.